Дранков

В. ДРАНКОВ
ПРИРОДА ТАЛАНТА ШАЛЯПИНА
Издательство «МУЗЫКА» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1973

     Необъяснимым и волшебным представляется талант великого реформатора оперного искусства Федора Ивановича Шаляпина. Даже сейчас, прослушивая граммофонные записи его чудесного голоса, просматривая его фотографии в различных ролях, столь непохожие на лицо артиста, но удивительно соответствующие облику и характеру созданного образа, читая воспоминания современников, мы переживаем отголоски восторгов людей, видевших и слышавших Федора Ивановича Шаляпина.

      "Я хожу и думаю о Шаляпине,-писал Л. Андреев.- Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо подвижное, чисто русское лицо,- и странные превращения происходят на моих глазах... Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всей колючестью его черт и сатанинского ума, со всей дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю я. Не тот зубоскалящий пошляк, что вместе с разочарованным парикмахером зря шатается по театральным подмосткам и скверно поет под дирижерскую палочку,- нет, настоящий дьявол, от которого веет ужасом. Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягко очерченное, смышленое мужицкое лицо - и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса, ве-личественная, плавная поступь, которую нельзя подделать, ибо годами повелительности создается она. Красивое, сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон, мощный ум и воля и слабое человеческое сердце. А за Борисом - злобно шипящий царь Иван, такой умный, такой злой и несчастный, а еще дальше сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства и, наконец, создание последних лет- Еремка. Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: "а я куму помогу-могу-могу". Послушайте- вы поймете, что значит российское "лукавый попутал". Это не Шаляпин поет, не приплясывающий Еремка: это напевает самый воздух, это поют сами мысли злополучного Петра. Зловещей таинственности этой простой песенки, всего дьявольского богатства ее оттенков нельзя передать простой речью.

     И все это изумительное разнообразие лиц заключено в одном лице;  все это дивное богатство умов, сердец и чувств - в одном уме и сердце вятского крестьянина Ф. И. Шаляпина, а ныне милостью его колоссального таланта, европейской знаменитости F. Schalapin'a. Просто не верится. Какой силой художественного проникновения и творчества должен быть одарен человек, чтобы осилить и пространство, и время, и среду, проникнуть в самые  сокровенные глубины души, чуждой по национальности, по времени, по  всему своему историческому складу, овладеть всеми ее тончайшими  изгибами".